Ночи такие короткие, а дни такие длинные. Ему каждый год не по себе в этом жужжащем и поющем летнем воздухе, и всё же времени лучше не найти, и возможности лучше быть не может. Она где-то там, в одном из маленьких городов. Не в Туле и не во Владимире — туда Кощей уже заглянул, но и недалеко. Карта чужих перерождений перед его мысленным взглядом столь же ясна, сколь и хаотична.
Раннее утреннее солнце не проникает сквозь блэкаут-шторы, неуместно смотрящиеся в номере отеля в стиле Царской Руси в историческом центре Суздаля (впрочем, весь город, как резная деревянная шкатулка, выполнен в этой стилистике). Но богатому гостю специально нашли, может даже взяли у соседей, и повесили их вместо полупрозрачной белой тюли, что украшала окно с декоративными ставнями ранее.
Он поднимается по будильнику в этой странной мрачной темноте, умывает бледное лицо холодной водой и быстро собирается. С завтраком его встречает внизу хозяйка, румяная старушка, подкладывает глиняную миску с плотной, хорошо пропеченной гурьевской кашей и расписную ложку. Кощей наблюдает за медленно тающим сверху маслом и рассеянно улыбается.
Сила Василисы сейчас должна быть на пике, она наверняка дышит медом и цветами, сладкая, как цукаты и сахарная пудра.
В нетронутой временем и вереницей перерождений, цепкой памяти Кощея все их прежние встречи, от далеких, дохристианских времен до самых последних случаев. Когда в моде были олимпиады и покорение вершин, она была на пьедестале, Прекрасная, как всегда.
Когда умы школьниц занимали конкурсы красоты, она оделась в купальник и алую ленту, приняла тиару со стразами Сваровски поверх приглаженных локонов.
А сейчас модно быть успешной, независимой и умной. У Кощея всё готово и ждёт.
У Кощея под языком разливается мертвенная прохлада, трупным окоченением сводит челюсть так, что её ведет в сторону, когда он спохватывается, точно ли не пропустил?
Не упустил?
Не...
Нет.
Она где-то там, живая и свободная, в том числе от самой себя, сияет себе, отражая глазами рассветы. И найти её трудно лишь пока они далеко. И это прекрасно.

С этими мыслями он разбирается с завтраком, расплачивается и погружает своё тело в автомобиль с личным водителем, слишком дорогой для глубинки и этих разбитых, извилистых дорог. До Иваново отсюда чуть больше получаса, есть время подготовиться, и впереди ещё три города, самых вероятных для поисков.
Солнце даже через затемненные стекла кажется ярким, небо безоблачное и глубокое, словно чистое озеро. В такое можно, запрокинув голову, нырнуть взглядом и затеряться. Кощей, однако, больше смотрит в землю, пока не оказывается в здании, куда более прохладном. Не то, чтобы солнце имеет над ним власть, но оно всё ещё помнит о сделке, из-за которой Бессмертный сейчас здесь.
То, что Кощею было обещано, и что он всегда получает.
И теряет.
И обретает снова.
Его встречают у широкой лестницы, заставив смотреть снизу вверх.
— Константин Матвеевич? — яркая помада директрисы лицея бьёт его по глазам, как красные маки, расцветшие на склоне. Он пожимает протянутую руку, словно та принадлежит мужчине, и растягивает тонкие губы, прищуривает глубоко посаженные глаза, наклоняя голову в старомодном, похожем на поклон кивке.
— Аудитория уже готова, детки, — Кощей позволяет себе усмехнуться в ответ на это легкое определение, — Подойдут позже. Давайте пока, может быть, чаю?
Она храбрится, приглашая его в свой кабинет. Достает из ящика стола набор конфет с коньяком и бойко рассказывает об учебных делах, о светлых умах, о славе города невест. Показывает список отобранных учеников, лучших из лучших в году, среди которых одну девушку зовут символично Василисой (она уже давно не рождалась с этим именем, но такие совпадения всегда привлекают внимание). Четвертый раз он приезжает сюда, четвертый раз эта женщина говорит об одном и том же, четвертый раз она получает обещания больших денег.
Вообще-то, видно, на что они идут. Школа стала чище, просторнее, наверняка и в классах много новых вещей, и учебные материалы обновлены, и...

...и все его мысли привлекает ощущение, стесняющее грудь на очередном вдохе. А потом ещё и ещё, полнее и ярче.
Весна.
Хотя за окном самое что ни на есть яркое лето. Но между его ребёр под дорогой черной рубашкой, в его сухожилиях под брендовыми часами, в его резко очерченных скулах всё звенит о приближении весны, как трескающийся лёд на реке.
Почти больно в первые секунды, а потом Кощей привыкает, удовлетворенно, радостно вздыхая.
Значит, сегодня.
Он демонстративно бросает взгляд на запястье, проворачивая руку.
— Пора, — говорит он коротко и встаёт, отставляя почти нетронутый чай, — Посмотрю на светлое будущее.

Он входит в кабинет спокойно и тихо, пряча глубоко в сердцевине себя напряженное внимание.
И видит, едва замечая в этом сиянии свежей, распускающейся жизни других девушек и юношей, заполнивших кабинет. Она не за партой, а на подоконнике, блаженно ничего о нём ещё не знающая, иначе почувствовала бы. Но на губах прекрасная улыбка цветёт так, словно лето будет длится вечно.
И словно увянет через мгновение.
— Василиса, — шелест сухой листвы напоминает его тихий голос, и она, конечно, не слышит его за музыкой. Кощей чувствует другие взгляды и с застывшим, непослушным лицом занимает своё место перед детками. Складывает руки на груди и дожидается, пока займут места, чтобы представиться (хотя они и так прекрасно знаю в большинстве своём, кто перед ними) и представить перед ними самые захватывающие перспективы.
Рот говорит автоматически, голос управляет вниманием аудитории, руки жестикулируют.
А взгляд постоянно возвращается к ней, к опадающей, как лепестки, улыбке, к непослушным прядям подсвеченных солнцем волос.
И это прекрасно.

Визерис говорит, что чувствует себя намного лучше.
Глядя на него, Деймон старается сохранять невозмутимое лицо. На блестящем от света на заостренных клинках троне перед ним будто сидит утопленник, загримированный под его брата: кожа бледнее, глаза пустее, осанка — как у человека, который держится на словах и порошке. Теперь тут правит королева, когда-то знакомая Порочному принцу девочка, и её первенец. Королевская Гавань превратилась в заплесневелую пародию на детские воспоминания Деймона. Бочонки пахнут солью и гарью, узкие улицы отдают рыбой и канифолью факелов.
Турнир, что готовят, выглядит такой же тенью прежних празднеств: всё ещё громко и блестяще, но настроение иное. Или, может быть, дело в нём самом, в том, что он постарел с тех пор, как похоронил одну свою любовь и присягнул второй (первой). Его дочери даже не знали Визериса здоровым. Они молчат, но наверняка (по крайней мере Бейла) готовы ткнуть дядю в бок пальцами, чтобы проверить, действительно ли перед ними человек.

Он прибыл на день раньше начала турнира, желая избежать главной суеты: толпы, криков, однообразного гама обещаний. С тех пор как Деймон перестал быть ближайшим претендентом на трон, к нему относились прохладнее. Но официальная связь с Рейнирой не позволяет забыть о нём совсем. Шёпоты за спиной звучат не как угроза, скорее как часть привычной музыки. Гораздо хуже, что теперь они заняты сравнениями и обсуждением новых лиц.
Разминка уже закончена: короткие выпады, скользящие уклоны, работа запястьем, чтобы меч ложился в ладонь, как продолжение мысли. Он сперва слышит голос, а потом медленно поворачивается. Одноглазый щенок смотрит на него, припадая на лапы от желания спровоцировать на игру и укусить в ней по-настоящему. Его волосы заплетены, а узкое лицо похоже на старые фрески; так выглядело безумие их рода сотни лет назад. Сейчас всё вырождается, только безумие остаётся таким же жаждущим крови. Он и сам был таким? То, что о Порочном принце говорили двадцать лет назад, теперь стало сплетнями о сыновьях Визериса, которыми толпа питается в отсутствие настоящих потрясений.
— Говорят? — Деймон коротко усмехается, чуть склонив голову, будто разглядывает племянника не как равного, а как досадно заносчивое недоразумение, — Мальчишки любят повторять чужие слова.

Он чуть наклоняет клинок, и солнечный свет дрожащей полосой пробегает по тёмной стали, превращая её почти в живое пламя.
— Темная Сестра не украшение, Эймонд. Она помнит кровь. Она пьёт её. И ей безразлично — глаз это будет или сапфир, — голос Деймона смягчается к концу фразы. Он так хорошо помнит ту ночь, когда Эймонд покорил Вхагар и забрал часть памяти о Лейне. И чуть не отнял жизнь у одного из сыновей Рейниры.
О, Рейнира. Деймон не поворачивает головы, не ищет её взгляда, как когда-то, на совсем другом турнире — том самом, где её нынешний ненавистник ударил его в спину. Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние между собой и племянником с показной ленцой; движение скрывает угрозу.
— А твой меч, — он поддевает лезвием чужие ножны, меняя стойку, — Разве не игрушка для турнира, а сталь, готовая отрезать чью-то жизнь?
В этих словах слышится и насмешка, и приглашение.

Над ним всегда что-то тяготело. Если не фамилия в полном смысле, то хотя бы старший брат или то, что ещё о Рабастане знали, среди слизеринцев он был заводилой и душой компании, но только потому что так надо. Таскающийся за Малфоем полукровка, к примеру, сам себя поставил в обществе как странного отщепенца, но за этим наверняка есть что-то ещё, что-то гнилое и мрачное — или светлое и восторженное. Если даже твои друзья видят в тебе только витрину, знаешь ли ты сам, что за ней? И почему желание узнать, кто ты такой на самом деле, появляется только в подобные моменты, когда твоя маска растоптана кем-то, кого подпустил достаточно близко?
Рабастан не уверен в том, вызваны эти вопросы алкоголем или кризисом личности, но отчаянно пытается найти ответ на дне глаз Нарциссы Блэк, тревожно глядящих на него в ответ. Мгновение так долго длится, что та отводит руку Лестрейнджа и высвобождается, не встречая никакого сопротивления с его стороны.
Он чувствует лишь отголоски сожаления от потери момента; ему кажется, что это тоже колдовство, легендарная беспалочковая и невербальная магия, невообразимая сила мягкости и спокойствия, не отталкивающая, но и не сливающаяся. Существующая сама по себе. Колючее и свернутое в ядовитый клубок в душе чувство нашептывает, что именно поэтому Нарцисса здесь, а Андромеда сбежала.
Та, что должна была стать его женой, никогда не была такой. Впрочем, Рабастан не успел узнать, какова она на самом деле. Их разговоры не становились личными и не выходили за рамки обычной светской беседы. И не узнает, даже если в будущем их пути пересекутся. Даже если это пересечение будет не таким смертельным, как его обида.

Он с трудом осознает, что молчит очень долго, невообразимо долго, и только слушает чужую характеристику себя, пытаясь её примерить, как неудобно скроенный костюм. Этого то мало, то много. Неуютно, и Лейстрендж поводит плечами, словно впервые ощутив ветер этого сырого дня. Хотя его щеки горят по сравнению с остальной кожей и наверняка раскраснелись от выпитого.
Когда Нарцисса пошла дальше, он тоже двинулся, как на невидимой привязи, не в силах махнуть рукой на странную вязкость её слов, в которых невозможно найти опору.
— Что толку оставаться с собой, — это снова похоже больше на жалобу, брошенную вдогонку чужой ускользающей спине и безнадежно опоздавшую. Рабастан криво улыбается, заметив, что Блэк успела не только показать ему фонтан, но и устроиться на краю.
— Может быть, меня вполне устраивает твоя компания, — он тут же поморщился, расценив собственные слова как слабость, и торопливо махнул рукой, потеряв ещё часть шампанского из почти уже пустой бутылки, зажатой в кулаке, — И это место. Вы с сестрами часто здесь бываете? Или, не знаю, бывали? Что успокаивает тебя, Нарцисса? Или ты никогда не была в столь неприятной ситуации, — голос насмешливо выделяет последнюю фразу, пока Лестрейндж приближается и приближается, намеренно нарушая дистанцию между ними снова.
И снова заставляя её поднимать голову, чтобы продолжать смотреть.
— Компрометирующей ситуации, — это он говорит уже тише. Бутылка выпадает из его руки, едва не лопается при соприкосновении с каменной плиткой дорожки и катится по дуге, пока горячие ладони накрывают мягко округлые плечи Нарциссы.
Как Рабастан может остановиться после всех этих громких слов о том, чего ему на самом деле хочется?
Он и не останавливается. Наклоняется над младшей из сестер Блэк и прижимается ртом к её губам, недавно сделавшим глоток того же шампанского. Их поцелуй кажется ему коротким, как вспышка молнии.